главная  •  ссылки  •  бывшая гостевая


Почему нарушение высотного регламента означает уничтожение основ градостроительной культуры Санкт-Петербурга

По-моему, самым великим художником России в широком смысле этого слова был Петр I, который нарисовал в своем воображении замечательный город и создал его на огромном холсте природы.
Сальвадор Дали

Архитектор в городе - градостроитель. Любое архитектурное сооружение в городе так или иначе его изменяет: либо углубляет, дописывает, когда оно рождено самим городом, его духом, обликом, либо разрушает, если оно - инородное тело.
Д.С. Лихачев "Небесная линия" города на Неве

Санкт-Петербург любят сравнивать с европейскими городами, но, как правило, это города исторические, даже древние. Даты их основания теряются в глубине веков. Все они "не сразу строились". Нередко разрушались, много раз перестраивались - образы этих городов созданы наслоением времен, событий, строений, стилей. Петербург - нечто генетически и структурно противоположное всем тем городам, с которыми его обычно сравнивают. Петербург - уникальный случай, когда столица огромной страны создается по воле и идее одного человека, против воли всех классов и сословий своего народа, как действующая модель неприемлемой для этих сословий жизни, создается фактически за пределами своего государства, на месте пустом, непригодном для жизни и реально еще неотвоеванном у агрессивных и могущественных соседей. Схожего сочетания подобных невероятностей и парадоксов (а приведенный перечень далеко не полон) в другом месте представить невозможно. Аналоги искать бесполезно.

История Петербурга - уникальное явление, когда за насильственной реализацией города-утопии последовало бурное экономическое, культурное и градостроительное развитие на основе актуализации изначальной идеи уже умершего к тому времени основателя города - развитие, сопровождавшееся невиданным в истории страны "выбросом" новых и разных идей, личностей, талантов, произведений искусства и уникальной красоты архитектурных ансамблей. Именно этот приграничный город оказался единственным в России городом, который никогда не завоевывался, не разрушался, радикально не перестраивался, а разрушенное воссоздавалось в прежнем виде, и все, что противоречило начальному образному строю города, последующими поколениями решительно не принималось.

Когда после первого и еще относительно скромного успеха в борьбе за невские берега Петр I велел выбить медаль "Небывалое бывает", то, вероятно, даже он не мог предполагать, как окажется прав. Что самое прекрасное, уникально прекрасное в Санкт-Петербурге, самое удивительное из его ансамблей, перспектив, зданий, монументов? Думаю, ни что в отдельности, как бы замечательны эти памятники ни были. Уникален сам город как целое,уникален его градостроительный ландшафт, его пространственная идея. Воля Петра, перешедшая в развитие города во времени, пока хватало энергии этого неистового импульса, - это и есть основное произведение искусства на Неве. Ансамбли и памятники города подобны драгоценным камням в уникальной диадеме: разбей диадему - и камни пойдут вполцены.

Говорят, Петербург - европейский город. Но в Европе нет таких городов. Аналогов всегда можно найти сколько угодно, и похожих, и исторически мотивированных, хоть бы с тем же Амстердамом или Венецией. Было бы желание. Нос и веснушки от мамы, зубы от папы, а лицо, непередаваемо своеобразное, лицо - свое, ни на кого и ни на что не похожее.

В Петербурге уникальны самые начала его: ландшафт места и то, как с этим обошелся основатель города. Нева - не обычная река. На древних картах она изображалась как короткий проток между Ладожским озером-морем и Балтийским морем. А в "Повести временных лет" говорится, что Ладожское озеро впадает в море Балтийское. Д.С. Лихачев всегда настаивал на том, что Нева не является рекой, она - проток, пролив. На Неве нет подъема уровня воды и разливов реки весной и осенью, а понижений - летом. Уровень воды всегда одинаковый. Грозящие наводнениями нагонные волны в сентябре и октябре идут со стороны моря. Это как раз морское явление.

По версии последних лет, Нева образовалась сравнительно недавно, в первом тысячелетии до нашей эры, как результат крупной геологической катастрофы, в ходе которой воды Ладожского озера хлынули на запад и влились в Финский залив. Образовавшийся между Ладогой и Балтикой пролив и есть Нева.

Есть что-то симптоматичное в том, что неистовая личность Петра выбрала именно этот аномальный, "катастрофический" ландшафт для строительства своего "парадиза". К этой сумасбродной реке, которой всегда боялись местные жители, к реке-проливу, без долины, текущей вровень с плоскими берегами, да еще с морскими наводнениями ("Бывает: водный ход обратен. Вздыбясь, идет река назад". Зинаида Гиппиус), к этой "ненормальной" реке Петр отнесся с гениальной алогичностью.

Все предыдущие поселения и города располагались выше по течению, где переезды с одного берега на другой значительно короче и куда морские наводнения почти не доходят. Так строили все, кто исходил из здравого смысла функциональной целесообразности. Петр основал город на островах, в самом низком и широком месте водного протока, в узле его разветвления, да еще запрещал наводить мосты, чтобы ничто не ме шало движению морских кораблей. Он использовал реку как залив-фиорд моря Балтийского, как защищенное внутреннее море, в котором можно устроить и морской порт, и судостроительные верфи, и "экзерсиции" военного и "партикулярного" флотов.

Центром города стало движение мощного водного потока. Простор и распахнутость этого места необыкновенны. Это о нем Пушкин сказал от себя: "Широко река неслася" и от имени Петра: "И запируем на просторе". Неву называли "першпективой", ее ширина и просторы и по сей день собирают все городские картины в единую бесконечную панораму, линейную и круговую одновременно.

С момента основания за Петербургом утверждался миф города, возникшего на пустом, безлюдном месте, "на болоте". Но на Неве всегда было сколько угодно высоких берегов и сухих сосновых боров. Болотистая низина - в дельте, у впадения в море; как у большинства рек, русло разделяется здесь на множество рукавов с островами и ландшафт становится низким и топким. Выше по течению невские берега никогда не были безлюдными. Здесь стоял шведский город Ниеншанц. Этот город-крепость возник там, где возникали и многие другие города: не в дельте у моря, а на расстоянии от него. Так рекомендовали еще древние авторы. За это место шла борьба между Россией и Швецией на протяжении столетий.

Но Петр рвался к морю. Ему было мало вынести столицу фактически за пределы страны, он планировал основать ее глубоко в море, на острове Котлин. Был составлен даже градостроительный план. Но на такое не решился даже он. Однако устроить город, вопреки всему и вся, в архипелаге островов Невской дельты он смог, смог начать и передать свой волевой импульс последующим поколениям.

Как даже самые очевидные недостатки материала под рукой большого мастера обращаются в его художественные достоинства, так и плоский ландшафт Невской дельты стал основой невиданного рукотворного пространства. Речные рукава дополнились каналами, еще более изрезавшими острова. "Мосты повисли над водами". К естественной невской водной "першпективе" прибавилась "Невская першпектива" будущего проспекта. "Першпективы" по суше пронзили пространство подобно каналам на воде. В месте основания города был заложен собор, и его золотой ангел на высоком золоченом шпиле осенил новый "город святого Петра" и всю Невскую дельту.

Принято считать, что Петербург - торжество воли, разума, рациональной регулярности и геометрического порядка над стихиями и живой природой. Сегодня, когда замуровать в бетон почти любую природу любого масштаба не является технической проблемой, мы невольно воспринимаем этот миф уж очень буквально и слишком по-модернистски.

Во времена парусного флота и конной тяги, когда кроме воды и ветра, можно было рассчитывать только на мускульную энергию немногочисленного тогда народа, покорение природы было в чем-то подобно конструированию большого парусного корабля. Чем более наперекор стихиям желал бы действовать "строитель чудотворный", тем более исходящими из этих же стихий и рассчитанными на их свойства и энергию должны были быть и его решения. Особое внимание к природе, "натуре", "естеству" играло важную роль в мировоззрении Петровской эпохи и следующего за ней века Просвещения; а восхищение морем и культ воды, каналов, водяных струй были у Петра просто маниакальными.

Почему-то принято считать "природосообразными" именно "свободные", "разрыхленные", иррегулярные планировки. "Регулярный" Петербург свидетельствет об обратном. Петербург - не просто город, возникший "под влиянием" местной земли и природы. Это город, построенный на усилении, даже утрировании характерных свойств существующего ландшафта, на возведении этих свойств и природных стихий в некоторую степень или, как говорят сегодня, "раскручивании" их в рукотворном ландшафте и исключении из городского пространства всех черт, которые этим избранным свойствам мешают или с ними не согласуются. Так, уходящая за горизонт плоскость Невского ландшафта, которую мы видим на ранних гравюрах Петербурга, в реальном ландшафте того времени, скорее всего, не прочитывалась, как не прочитывается она и теперь в необустроенных участках природы около Петербурга. Пейзаж как пейзаж, с неровностями, лесом, перелесками, часто невыразительный, даже "облезлый": никакой захватывающей красоты, распространяющейся за горизонт природной плоскости. Соприкосновение воды и земли рыхлое, вязкое, да и видно оно только в отдельных местах.

Чтобы горизонтальность линии касания воды и земли стала видимой, эта линия должна быть протяженной и прямой. Такие линии соприкосновения двух субстанций может создать только человек. На них строится архитектура воды и земли Петербурга. В Петербурге набережные окаймляют все реки, протоки, каналы: широкие, средние, малые. Линии домов стоят на островах архипелага, как на палубах кораблей. Главное здесь ватерлиния, "палуба" - дома уже потом. Весь Петербург пронизан водными потоками и ориентирован на них улицами-набережными. Город выходит на набережные и растет от набережных. Многие километры гранитных набережных - самое грандиозное сооружение города.

Этим Петербург отличается от большинства старых европейских городов, где или стены домов уходят прямо в воду, как в Венеции, или, как в Лондоне или Амстердаме, вода частично отделена от города хозяйственными, портовыми и иными сооружениями.

Ватерлиния набережных Невы, не имеющей сезонных колебаний уровня воды, всегда на одном уровне. Подъем воды - знак опасности ("Чу! из крепости грянули пушки! Наводнение столице грозит..." Н.А. Некрасов). Немного выше горизонтальной плоскости воды - горизонталь плоской, как стол, поверхности земли. Рассекающие город набережные рек и каналов дают как бы облицованные гранитом срезы этих двух параллельных плоскостей. Идущий по городу человек все время пересекает эти срезы или движется вдоль них.

Земная поверхность в Петербурге стремится быть непоколебимой горизонталью. Только в местах соприкосновения и "пересечения" с водой земля становится несколько как будто податливее, чувствительнее к внешним воздействиям. Только здесь горизонталь может иногда прогибаться на спусках к воде или выгибаться над водой плавными волнами мостов.

Такое, в основе своей горизонтальное, основание уподобляет обстроенные "сплошной фасадою" площади и улицы залам и анфиладам под открытым небом. Над двумя горизонтальными линиями возвышается более слабая, размытая полоса карнизов застройки. По вертикали Петербург - трехуровневый город. Три уровня - три горизонтали - три горизонта: вода, земля, небо.

Нижний уровень - ватерлиния - дан природой, но освоен, предъявлен человеком. Средний - земля - был в природе как потенция, как возможность, но как горизонталь создан человеком. Третий - линия карнизов тесно приставленных друг к другу зданий - уже закон, установленный обществом и властью: многократно возобновляемые указы и требования строить "не выше Зимнего". Все три "горизонта" образуют некий каркас единой пространственной системы, без которой нет Санкт-Петербурга.

Д.С. Лихачеву принадлежат тонкие наблюдения об отношении нижних и верхнего горизонтов Петербурга: "Полоса стыка домов и неба - расплывающаяся, но тем не менее достаточно определенно выраженная в своей горизонтальности, словно противостоит нижней линии, стыка строений и воды ("по словам Д. Лихачева, "энергичной и абсолютно правильной")... Зубчатая, как бы дрожащая линия домов на фоне неба создает впечатление призрачности, эфемерности городской застройки..."

В связи с этим отметим одну, в высшей степени характерную для города на Неве особенность. В Петербурге высота здания никогда не была связана с социальной иерархией, статусом владельца, государственной властью - вообще с каким-либо значением. Можно сказать, что такая связь всегда демонстративно игнорировалась в царственном Санкт-Петербурге, исключалась из его гражданской архитектуры. На ранних гравюрах Петербурга мы видим и резиденцию весьма тщеславного губернатора, и дворец императора или вровень с окружающей застройкой или даже ниже ее. Никому и в голову не приходило "высовываться" вверх, даже в пределах разрешенного, кроме нуворишей первого поколения в более позднюю пору. Однако и эта тенденция была практически изжита еще до 1917 года.

Но в то же время регламент, введенный Петром, предписывал, чтобы "количеству душ, коими владел домохозяин, точно соответствовала длина фасада того дома, который он обязан был завести в Петербурге". Г.З. Каганов, у которого мы заимствовали этот пример, называет панорамную развертку Петербурга на одной из гравюр А.Ф. Зубова "групповым портретом царя и его ближайшего окружения".

Значит, выражение иерархии социальной структуры в архитектурном пространстве Петербургу отнюдь не чуждо, но только не в связи с высотой. Высота ограничена и безразлична всюду, а не только в фасадах улиц, "выровненных по шнуру".

Казалось бы, в таких условиях, в зародыше убивающих всякое разнообразие, уже невозможны произведения с "лица необщим выражением", не говоря уже о фантазии и самовыражении художника. Однако из подобных ограничений и состоит своеобразная формула гармонии и красоты, а также грамматика фантазии Санкт-Петербурга. Именно в этой канве возникло созвездие архитектурных ансамблей и отдельных художественных шедевров разных эпох, самобытных талантов, индивидуальностей.

Сверхрадикальный новатор В.Э. Мейерхольд утверждал, что "Петроград остается самым интересным городом, подсказывающим нам, какие города будут впоследствии". Скорее всего, в конце концов, он окажется прав. Однако сегодня для многих, во всяком случае для тех, кто мыслит стереотипами последних журналов, это "несвоевременный" город, который требует радикальных изменений в духе модернизма XX столетия.

Мы настолько привыкли к петербургскому пространству, что даже перестаем замечать, насколько странно устроена эта красота и как многое здесь "умышлено" по принципу "наоборот" в отношении того, что мы привыкли считать здравым смыслом и очевидными истинами. В Петербурге изначально отвергается, запрещается, исключается как раз то, к чему всегда стремятся, а его красота культивирует именно то, чем сейчас брезгуют. В самом деле, везде, начиная от разборов студенческих проектов и кончая выступлениями на градостроительных советах в разных городах и странах, можно слышать или читать на страницах журналов как нечто само собой разумеющееся, что, например, такой-то участок застройки обладает сильным рельефом, он интересен, выразителен или, наоборот, рельеф плоский, невыразительный, его надо разнообразить архитектурными средствами и т.д.

Но человек, который был "гениален градостроительно" (Д.С. Лихачев о Петре I) и его талантливые последователи в архитектуре поступали как раз наоборот: они делали плоское "площе плоского", горизонтальное - еще горизонтальнее. Архитектурой они утрировали природу: то, что считали недостатком, они усиливали до предела и создавали пронзительную красоту силы необыкновенной.

Так, петербургское пространство не любит разновысотности и рельефа, даже когда этот рельеф есть и он очень "выразителен". В Петергофе, например, такой рельеф сразу делится на две плоскости - верхнюю и нижнюю, - каждая из которых изнутри представляется единственной. Ландшафт сводится к этим двум обширным плоскостям и парадному перепаду между ними, который решается как самостоятельный элемент. Развернутые наклонные поверхности, соединяющие воедино разные уровни, которыми так богаты французские парки, - не петербургская тема.

Точно так же и в интерьерах дворцов: входные залы - на уровне земли, горизонталь парадных анфилад - на уровне второго этажа; лестничный зал между ними - отдельное пространство ритуального подъема.

Независимо простирающаяся горизонталь, без наклонов и перемен уровней, - врожденное качество петербургского пространства.

Сегодня в ходу термин "sky line". Его русская калька "небесная линия" несколько искажает смысл. Но международный термин понятен всем - здесь чаще всего речь идет о силуэте города. Sky line в постоянно строящемся Манхэттене охраняется так же серьезно, как и в маленькой и неприкасаемой Венеции.

Когда говорят, что sky line Петербурга в опасности, на Западе выражают свою озабоченность. Но все опять-таки мыслится и у нас, и у них в русле какой-то одной "шкалы" - общей для всех городов.

Небесная линия Петербурга - не силуэт. Это одна из трех горизонталей, составляющих внутреннюю структурную основу города, его особой пространственности. Нарушение этой основы означает разрушение структуры города.

Сквозные линии воды. Низкая и плоская, как стол, земля. Ленты гранитных набережных. Пологие арки мостов. Линии домов. Линии предельных высот карнизов. Выше - только к Богу, только стройными, характерными силуэтами куполов, колоколен, шпилей, в избранных "отмеченных" местах. Эти вертикали всегда невелики по размеру по сравнению с горизонталями и редко поставлены. Менять эту пропорцию нельзя. В ней особая напряженность и лиризм петербургской пространственности. Высоты здесь измеряются не метрами. У них иная размерность. Высота сотворена и предъявлена пространственными отношениями архитектурных тем, мотивов и значений.

Из плоскостности места сделали шедевр градостроительного искусства. Нет города, в котором небольшие колебания высот и уровней были бы так значимы. У города на Неве есть особая пространственная грамматика, ею можно варьировать, ею можно играть, но нарушать ее логику нельзя. Без нее нет Санкт-Петербурга. Тогда хоть снова переименовывай город. Тонкие градации высот и распахнутость горизонтальных осей образуют особую художественную бесконечность. В нее нельзя вторгнуться инородной размерностью. Это все равно, что вбить гвоздь в середину картины или демонстрировать возможности подъемного крана на соревнованиях штангистов.

Как точно заметил Д.С. Лихачев, "Петербург подчинен горизонтальным линиям. Если в нем есть вертикали, то это перпендикуляры, возведенные к горизонтальным линиям".

В связи с этим необходимо отметить одну, в высшей степени характерную, особенность вертикальности в петербургском пространстве. Уровень карнизов Зимнего дворца (даже без мансард) - высота все же немалая. Под эту высоту "громады стройные теснятся". Громады в несколько этажей доверху населены людьми. Там же, где купола и шпили поднимаются в небо без высотных ограничений, именно там, и внутри, и снаружи, простирается место, где люди (если это не звонари, или верхолазы) остаются на земле или в редких в городе двухэтажных храмах - на уровне второго этажа. Высотными доминантами в Санкт-Петербурге имеют законное право быть или вознесенный над землей купол-небо, или луч шпиля, притом что между этими оболочками и плоскостью основания ничего нет. А многоэтажный офис, гостиница, жилье в качестве высотной доминанты в петербургском пространстве - это что-то вроде непристойного жеста.

В России традиционно золотили не то, на что есть деньги, а лишь достойное, то, что для всех значительнее, выше всего. И возвышали также избранное: выше то, что выше по смыслу. Две тонкие золоченые иглы по обе стороны Невы - Петропавловский собор и Адмиралтейство - две ипостаси петрова замысла. Все петербургское пространство наполнено смыслами, оно и есть выражение смысла.

Когда Петр I умер, храм еще строился. Но шпиль с ангелом, осеняющим город, уже стоял. Под ним во временном строении и отпевали Петра. Технически выше ангела на Петропавловском шпиле всегда подняться было несложно. Только не хотели этого.

Б.Ф. Растрелли спроектировал Смольный монастырь с замечательной красоты барочной колокольней выше Петропавловской (по тем временам монастырь был далеко за пределами города). Весь монастырь достраивали долго, а колокольню так и не начали строить.

Уже в эпоху капитализма миллионер Зингер просил разрешить в Петербурге построить самый высокий дом Европы. Разрешения не дали. Укоротили.

А чтобы прямо на всей невской панораме да чтобы выше всего... Этого не просто не хотели, этого чурались, этим брезговали. Такое намерение сочли бы если не кощунственным, то во всяком случае, мещанским, неприличным.

Говорят, что все это - история, а сегодня, чтобы выжить, нужно отвечать на вызовы времени. Но в уважающих свою культуру и потому процветающих странах история непрерывна.

Петербург - город-утопия, созданный на пустом, непригодном для строительства месте по воле одного человека. Аналогов он не имеет. Но мы любим следовать примерам развитых стран Запада. Тогда давайте, по крайней мере, выбирать корректные сравнения.

Крупных исторических "классических" городов, построенных по идеальному (не сетчатому) плану-образу, немного. Один из них - Вашингтон. Он основан всего через 90 лет после Санкт-Петербурга как новая идеальная столица с классическими перспективными осями и к тому же на плохих грунтах. Ближе аналога не найти. В Вашингтоне строительство высоких зданий запрещено во всем городе и все тут. Самые высокие дома, в 14 этажей, на окраине штата, да и там их очень мало. Чем ближе к центру, тем ниже верхний предел застройки. Если кто-нибудь, даже очень важный и богатый, даже с самыми благородными целями (например, для привлечения инвестиций в столицу), захочет построить в Вашингтоне офис выше Капитолия, его отправят к психоаналитику или решат, что это агент Бен Ладена. Американские патриоты и так расстраиваются, что далеко на горизонте, где законы округа Колумбия не действуют, в других штатах появились высотные здания, которые в ясную погоду дискредитируют панораму их столицы. Что-что, а себя уважать эта нация умеет. В отличие от нас...

Небоскреб возник не как дом, а как тип градостроительной структуры, неразрывно связанной с порядком плана североамериканских городов. Это принципиально другой тип градостроительных образований. Он не лучше и не хуже, не богаче возможностями, не прогрессивнее других. Он иной. И уровень плотности застройки там в конечном счете оказывается не большим, чем в традиционных петербургских кварталах.

Прошел архитектурный конкурс на Газпром-сити с 300-метровым небоскребом: на Охте, напротив ансамбля Смольного собора, прямо на месте Ниеншанца и в непосредственной видимости от Петропавловской крепости, стрелки Васильевского острова, Эрмитажа.

300 метров - цифра, знаковая даже для туриста. Когда в любом историческом центре хотят "всадить" небоскреб, то обязательно вспоминают про Эйфелеву башню, и, конечно, в пояснительных записках к проектам Газпром-сити это сравнение звучит как одно из обоснований принятых решений. Так и написано: "Париж тоже красивый город, но...". Действительно, сколько французских интеллигентов протестовали, и Ги де Мопассан среди них, а теперь Эйфелева башня - символ Парижа.

Пример расхожий и удобный, поскольку позволяет, не думая, сразу делить всех на сторонников прогресса и ретроградов, ревнителей истории и старины. А между тем, как раз сравнение с Парижем абсолютно некорректно, хотя в обоих городах много осей и классических ансамблей. Париж формировался иначе и устроен иначе. Это - город на холмах. В отличие от Петербурга Париж не есть реализованная утопия с единым обра-зом золотого ангела на шпиле, уже без малого 300 лет парящего над всем историческим ядром города. Париж - древний город, еще с античных времен, много раз радикально перестраиваемый и переламываемый. Его исторический центр много больше петербургского и состоит из очень разных районов и исторических слоев. Там нет водной акватории настолько широкой, что вокруг нее все картины города соединяются в одну. Так что человеку, вдруг оказавшемуся на набережной Сены у Лувра, или в Люксембургском саду, или в квартале Маре, или в другом центральном районе, и в голову не придет, что в этом городе есть какая-то башня.

Но посмотрим на дело с другой стороны. Легенда гласит, что после беседы Александра Македонского с Диогеном множество знатных честолюбцев полезли жить в бочки, но царь к их бочкам так и не подошел. После Эйфеля во всем мире множество властных, коммерческих, архитектурных и иных честолюбцев чертят рисунки, в которых наглядно представлено, насколько их башня или огромный дом выше Эйфелевой башни. И так уже больше ста лет...

Но уж если так хочется сравнивать с Парижем, то сравнивать нужно не с башней Эйфеля, а с небоскребом Монпарнас. В 1960-е годы такие небоскребы задумывались как новое достижение, как выведение Парижа на уровень тогдашних представлений о современных мировых стандартах; их проектирование поручалось ведущим архитекторам. Построили только один, а теперь во Франции уже много лет идет сбор денег. Небоскреб выкупают этаж за этажом, чтобы, когда выкупят, наконец, снести. Этот пример - хорошая иллюстрация к изречению Г. Гейне о том, что первый человек, который сравнил женщину с розой, был гений, второй - глупец.

Мы с этим небоскребом не вторые и даже не двухсотые, а неизвестно какие по счету даже среди очень отсталых стран. Точь-в-точь как те самые парни начала XX века, что закупали в городе галоши, чтоб щеголять в них у себя в деревне в солнечную погоду.

Каждый проектировщик знает, что после 50 этажей высота здания перестает быть экономически выгодной. Лифты, система эвакуации, по современным нормам для такой высоты, съедают всю прибавку площади. Эксплуатационные расходы в небоскребах исключительно высоки. Окупить их содержание могут только очень богатые арендаторы. В новом, обошедшем все архитектурные издания, небоскребе Жана Нувеля в Барселоне таковых не нашлось. Нерентабельное здание заняли службами городского водоканала, и содержится оно за счет государства. В даунтауне Торонто ввиду массовых отказов от аренды небоскребы пустуют. Высотные офисы еще не начали сносить, как в аналогичных случаях с жильем, но они уже стоят пустые. Судя по обилию объявлений о сдаче в аренду, такие проблемы возникли и в Филадельфии. Мы вовсю размечтались о небоскребах как раз тогда, когда во многих странах начали думать, как от них избавиться. Показательно сравнение новых центров столиц двух азиатских стран: бедной, развивающейся Малайзии (Куала-Лумпур) и развитой Южной Кореи (Сеул). В первом случае, естественно, - небоскреб, во втором - полный и принципиальный отказ от него.

Небоскреб не в сверхуплотненном высотном центре - признак отсталой страны, пытающейся сделать символический жест. Тривиальный признак тривиальной ситуации.

В 1930-х годах в Москве начали строить идеологический небоскреб - Дворец Советов. Но тогда его хоть планировали сделать самым высоким в мире, выше Эм-пайр Стейт Билдинг, а теперь "окно в Европу" стремится не сильно отстать от Куала-Лумпур. Хотя в общем-то уже все равно, что триста метров, что тысяча... Еще неизвестно, какая из этих высот лучше угробит город. История повторяется как фарс. Жалкий фарс.

Спор о небоскребах в Санкт-Петербурге удобно позиционировать как диалог архаистов и новаторов. Не знаю, как насчет архаистов, а новаторов, двигателей прогресса, в этой ситуации точно нет. Есть движение по легкому пути стереотипных движений в хвосте давней и уже уходящей моды. Чем ниже уровень культуры, тем непоколебимее вера в безусловную эффективность таких способов "обновления" Петербурга и сильнее надежда на то, что при этом можно получить новый архитектурный шедевр. Каждый, кто хоть сколько-нибудь знаком с историей современной архитектуры, знает, что среди признанных в профессиональной литературе шедевров небоскребов меньше, чем загородных коттеджей. А в тех случаях, когда высотное здание признается шедевром, то это отнюдь не благодаря его высоте.

Нет ничего проще для привлечения денег, чем всадить небоскреб в исторический классический город. Эти 300 метров напоминают программу "500 дней". И там, и там самоуверенная попытка декларировать решение сложнейшей проблемы по логике одной, отдельно взятой извилины. Опасность таких деклараций в том, что они выглядят ясно и убедительно, в то время как аргументация их оппонентов сложна и непонятна. В результате начинает казаться, что не понимать таких очевидных вещей и несомненных выгод может только ретроград или злоумышленник. Понятность и перспективность всегда привлекают. На этом держатся успехи революционных переворотов и финансовых пирамид. Но простота хуже воровства. Она оборачивается катастрофой. Хочется верить, что на это раз все окажется не так просто.

Петербург всегда относился к тем городам, где нормирование высоты было возведено в ранг государственной политики. Поэтому Санкт-Петербург и стал Санкт-Петербургом. А сегодня в ходу расхожее мнение о том, что историческая структура Петербурга ограничивает свободу архитектурного творчества и, соответственно, инвестиционную привлекательность города. Петербург - это город, которому нужно подчинять себя, встраиваться.

В любой культуре, городе, семье, которые хоть чего-то стоят, есть ограничения, которым с гордостью подчиняются, любят их и хотят знать до тонкостей. Ограничение - это то, что создает культуру, язык, искусство. Недаром говорят, что абсолютная свобода мысли может быть только в совершенно пустой голове. Если город имеет свой образ и характер - ищите ограничения, писанные и неписанные, которые этот образ и характер породили. Сложные системы ограничений действуют и в Риме, и в Париже, и в Барселоне, и в Берлине, и практически во всех городах, которые нас привлекают.

Города, которые активно пропагандируют свое "демократическое пространство полной свободы и равных возможностей", как раз эти города построены на самых жестких ограничениях сетчатого плана и равных блоков. Свобода высотности также оказывается более чем эфемерной. Она ограничена множеством жестких регламентов - от "небесной линии" до прав соседа. Каждый, кто сколько-нибудь знаком с регламентами Манхэттена, поразится, как много у нас градостроительной свободы. Другое дело, что культура этих городов научилась любить свои ограничения как исходные ценности и воспринимать данные возможности как безграничную свободу.

В петербургском пространстве свобод и возможностей ничуть не меньше, а ограничений не больше, просто они - другие. Архитектурные шедевры, созданные нашими предками, подтверждают это. Петербург был едва ли не самым многонациональным и контрастным по социальному составу городом России, который осваивал и присваивал самые разные архитектурные стили и образы. В предреволюционные годы нигде в России не строилось так много, как в Петербурге, церквей в московском и ярославском стиле XVII века. И все они органично вошли в ткань города, как и радикальные здания конструктивизма 1920-1930-х годов. Важно только, что, где и как уместно и возможно строить. Другое дело, когда Эрик Оуэн Мосс заявляет, что Петербург - город красивой, но вялой архитектуры и городу необходимы "энергетические" включения, под которыми он подразумевал нарочитую экспрессивную криволинейность своего проекта Мариинского театра. Высказывания о том, что Петербург - "усталый город", что ему необходимы "энергетические" включения, приходится слышать часто, звучат они и в пояснительных записках к небоскребу Газпром-сити. Однако "энергетические образования" в неподобающих местах называются злокачественными опухолями. Таких образований, судя по всему, задумано немало. Вообще состояние, когда одна из частей организма начинает жить не как элемент, функция целого, а по своим собственным нуждам и законам, - такое состояние называется болезнью. В проектах Газпрома на Охте такая болезнь города представлена наглядно.

Если говорить о высотном строительстве, то процесс этот начал проявляться еще в 1970-х годах. Тогда у В. Каменского хватило влияния, связей и упрямства запретить строительство высотного варианта гостиницы "Ленинград". Сейчас рядом с ней, в панораме города на'против Петропавловского шпиля, выросли громоздкие полувысотные дома, впрочем стройка эта идет давно. Во всем этом ощущается не только прибыльность предприятия, но и самые обыкновенные невежество и слепота - этакое наивное хамство. Не понимают, где находятся, с чем связались, что творят. Ликуют... Ра-дуются...Гордятся тем, чего достигли... Вывешен большой плакат "МЫ БУДЕМ ЕЩЕ ВЫШЕ!". Между тем это сильнейший, невозвратимый удар по всему уникальному целостному образу Петербурга. Никакая бомба не принесет больше разрушений, чем такие новостройки. Да и по всему городу уже много лет сбивается пространственный масштаб: любая реконструкция - пара этажей сверх исторической предельной нормы. Процесс пошел... И, наконец,трехсотметровый небоскреб. Это уже катастрофа.

Пригласили пять мировых звезд. Звезды спели под фонограмму. Среди сотни утрированно оригинальных и в то же время похожих друг на друга небоскребов, которыми полны архитектурные издания, появилось еще пять. И мне все равно, какой из них угробит город. Вспоминается растерянно-отчаянный взгляд человека на выставке "Газпром-сити" (не помню, перед каким проектом) и его слова: "Что же теперь Алькайду звать, что ли?". Следующая стадия уже нарисована в некоторых конкурсных проектах: за Газпромом предполагается целый район высотных мегаструктур.

Дальнейшее нетрудно представить. Через два-три десятилетия мы будем жить в одном из множества мегаполисов эпохи застойного глобализма - мегаполисов навязчиво оригинальных и похожих друг на друга.

В путеводителях будет указано, где найти Эрмитаж, Адмиралтейство или решетку Летнего сада. "Это невероятно", - скажете Вы. Но почему же? Еще недавно невероятными и смешными казались идея небоскреба в центре Петербурга или уже построенные дома рядом с бывшей гостиницей "Ленинград". А то, что уже произошло с Москвой? Теперь деньги приходят в Петербург. Мужайтесь...

Был золотой ангел над Градом Святого Петра - быть тому ангелу под Газпромом. Неужели вот так вот просто и сбудется стародавнее предсказание "Петербургу быть пусту"?

В жизни общества и человека бывают страшные трагедии, после которых, однако, человек, город, страна все-таки поднимаются и даже расцветают или, по крайней мере, сохраняют надежду подняться. А бывает и так, что случилась вроде бы мелочь, но человек понимает, что все кончено, надежды нет...

Так может произойти и с Петербургом, как одним из уникальных явлений в мировой цивилизации. Общий пространственный строй города, его уникальный ландшафт и исключительный образ, наконец, сама пространственная идея Петербурга - все это очень хрупко и уязвимо, как бывают уязвимы именно идеальные и прекрасные творения.

Очень немногих изменений достаточно, чтобы идеальный образ перестал существовать и Петербург стал, "как все", и потому никому не интересен и никому не нужен. И деньги тогда перестанут вкладывать, и с небоскребами перестанут приставать, и с не-небоскребами тоже, сколько ни проси. Всему этому найдут место поперспективнее и получше.

И все-таки, разве все так безнадежно? Неужели ничего, кроме уже надоевших всему миру небоскребов, на свете нет? Ну, а если все-таки подумать как следует? Составить программу, поставить задачу так, чтобы и звездам пришлось пошевелить мозгами, как они это не раз делали, а не выпускать свои сверхоригинальные проходные трехсотметровые фаллоимитаторы, пружинки, парфюмерные приборы, стенки, стеклянного оленя на телевизоре или кубики для детей младшего дошкольного возраста. Может, тогда удалось бы создать современный, нетривиальный архитектурный ансамбль, который составил бы гордость города и рекламу Газпрома. А уж если стратегические интересы непременно требуют красиво возвышаться и господствовать над пространством, то выйди за пределы видимости из центра и, как Петр I, на берегах Невы заложи "Новый Петербург". Новый центр, конкурент старого, как лондонский Докленд. Кстати, район "Новый Петербург" уже проектировался незадолго до революции 1917 года. Проект И.А. Фомина не был реализован, но вошел в историю архитектуры и петербургской культуры. Рецепты известны и не раз проверены.

Откровенно говоря, я все-таки не верю, что эта провинциально-одиозная затея с трехсотметровым небоскребом будет осуществлена сейчас. Все может оказаться медленнее и обыденнее. Как говорится, конец света - не событие, а процесс, и мы внутри него.

Конкурс на Газпром-сити может оказаться той ударной колонной, которая сама по себе обречена на неуспех, но расчищает путь идущим следом. Ну будет вместо трехсот метров три по сто или шесть по пятьдесят и еще ближе к центру. Какая разница! Компромиссы здесь неуместны. Еще несколько полувысотных нагромождений на Невской перспективе, вроде тех, что уже завершаются строительством в районе бывшей гостиницы "Ленинград", и образ города на Неве будет безвозвратно уничтожен.

И тогда уже станет совершенно все равно, сколько метров и где строить...

профессор О.И. Явейн

источник:
"Архитектурный ежегодник. Санкт-Петербург. 2006-2007". Выпуск 6
Объединение архитектурных мастерских, Санкт-Петербург, 2007
Издательство "Пропилеи", Санкт-Петербург, 2007