главная  •  ссылки  •  бывшая гостевая


ВОДА И АРХИТЕКТУРА

Ниже речь пойдет не о водоснабжении в городах и селах, очистке водоемов от бытовых и промышленных стоков, устройстве противопаводковых дамб и прочих инженерно-технических вопросах, без которых невозможно представить себе современное архитектурное и градостроительное проектирование. Не буду я повторять описаний грозы в начале мая, зеркальности версальских прудов и т. п., хотя все это мне дорого не менее водопровода. Я буду писать о мифологии воды в связи с мифологией архитектуры.

Архитектура есть особого рода средство обеспечения жизни доказательствами того, что жизнь прекрасна, и потому она способна спасти человека от депрессии, хотя это миф, прекрасный миф.

Известно, что вода - источник жизни. В финском варианте космогонии Бог посмотрел на воду, увидел Свое отражение и спросил у него, как сотворить мир. Здесь важна не только вода, но и мифологический взгляд на нее, как и на жизнь. Уже в этом слове мы сталкиваемся с влажной стихией. Глаз - самое влажное место на поверхности тела, источник слез - самого чистого из выделений организма. Озера и моря нам кажутся порой глазом, уставленным в небо. Быть может, глаз - это вынесенный вовне участок мозга и, следовательно, орган не столько зрения, сколько мышления. Но возник он, вероятно, именно в воде, ибо влажная стихия - естественная среда обнаружения глаза.

На вершине египетских пирамид помещалось изображение глаза, и египетские храмы глядели на Нил - величайшую реку мира, фиксируя родство каменной и влажной стихий.

Но с тех пор много воды утекло. Сейчас, когда эпоха научно-технической революции приближается к концу, идеи, вынесенные некогда на поверхность, а позже вновь погрузившиеся в глубину, могут снова всплыть, и тогда мы окажемся в состоянии опять увидеть смысл тверди и воды.

Вообще, смысл, к чему бы он ни относился, имеет дело не столько со знанием, сколько с умением. Понять что-то значит суметь использовать это. Знания и есть такие инструменты действия. Что же до мифов, то нам кажется, что их мы использовать разучились, поскольку не верим ни в Зевса, ни в Посейдона. Ублажать богов жертвоприношениями нам кажется жестоким и бессмысленным, а вот получать вовремя метеорологические сводки - осмысленным. Но это - иллюзия, ибо умение радоваться жизни остается в числе тех навыков, которые неотделимы от мифологического горизонта сознания. Архитектура служит средством обретения счастья, и потому она остается в сфере мифа.

Ветхий Завет начинается двумя стихами, в которых тема воды заявлена столь же определенно, сколь и парадоксально. "1. В начале сотворил Бог небо и землю. 2. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою".

Значит ли это, что небо и земля были тварны, а вода предшествовала их появлению, так как нигде не сказано о сотворении воды и воздуха? Что до воздуха, то можно предположить, что он был незаметен и потому не попал в число основных онтологем либо что Дух Божий и есть воздух, который вынесен за рамки творения и отнесен к трансцендентному. Воздух и вода отличаются от земли тем, что не способны самостоятельно сохранять форму. Вода легко принимает форму любого сосуда, но, будучи нежной и текучей, удержать ее не может.

Вероятно, оппозиция тверди и жидкости восходит к оппозиции мужского и женского. Библейское предание, пример патриархальной мифологии, начинает творение с тверди - с земли и неба. Вода выпущена из акта творения (хотя не исключено, что именно вода - как стихия всякого творения -рождает твердь), она появляется как бы сама собой. Ее онтологическое право остается за скобками Писания. Воздух можно сжать до жидкого состояния, но воду никаким сжатием в камень не обратишь. Мороз способен на это, но в Библии нет упоминания оледенений, а в описании потопа вода из источника жизни превращается в угрозу всему живому. С тех пор наводнения, цунами, бытовые протечки симметрично уравновешивают пожары, засуху, жажду.

Но человек рожден для воды. Младенцы стремятся к ней так, будто помнят еще свое прошлое, ибо дитя в утробе находится в воде и в его сознании наверняка остается след "райского блаженства", которое он испытывал до появления на свет.

История цивилизации, городов и архитектуры пронизана как борьбой за воду, так и борьбой с водой. Вода двулика, и не случайно, что Посейдон и Зевс, бог воды и бог небесного огня, - братья.

Города строят на реках и вблизи морских берегов. Крепости окружают рвами. Но даже в городском соборе горной Армении есть нечто от стихии воды. Вот что пишет Мандельштам об армянском храме: "Я видел озеро, стоящее отвесно, / С разрезанною розой в колесе. / Играли рыбы, дом построив пресный. / Лиса и лев боролись в челноке".

Лед пришел в архитектуру не в виде модных и поныне ледяных или ледовых дворцов, а в виде стекла, своего рода застывшей воды, особенно в качестве зеркала. Ведь можно сказать, что если грекам не были известны льды, то зеркала они знали, и Нарцисс тому свидетель. Увлечение стеклом - увлечение не только в духе Шеербарта и Таута, но и использование его в зеркальных стенах или храмовых окнах - демонстрирует метаморфозу темы воды в архитектуре. Стеклянные небоскребы Манхэттена - это вставшие на дыбы озера и реки, способные безмятежно или с волнением отражать небесный свод и бег облаков.

Можно задуматься над смыслом зеркала - как средства отражать нечто внешнее - и спросить, что, собственно, видим мы в зеркалах: только их или то, что они отражают. Если последнее, то и гладь вод была не чем иным, как дубликатом неба. И глубина водных пространств есть в то же время их высота. Зияющие высоты - не оксюморон: это реальный смысл водных масс, отражающих бездонность высот.

Соседство и противостояние тверди земной и всего построенного из праха на фоне небесного света и глубины вод образуют некую космическую полноту, которую архитектура отражает и на фоне которой она высвечивает свои скрытые и явленные смыслы.

Сфера технического долгое время остается локальной зоной победы над Природой, тогда как вокруг - непознанный и непокоренный мир стихий: огня и воды. Обе противостоят гордой, но столь же локальной власти сооружения. Тотальна лишь все та же стихия пожара и наводнения, вырвавшихся из рук разума, обретших губительную для человека свободу. Что же тогда есть сама Свобода - итог высвобождения человека (мужчины) из-под власти водной стихии (женщины) или собственная природа субстанции, непокоряемой в целом и уступающей лишь в частностях?

Есть странная асимметрия между двумя глубинами -неба и воды. Обе эти голубые глубины бездн противопоставлены земной тверди и подземелью. Там, под твердью, - Аид, а в глубине вод - сказочные дворцы морского царя, благие пространства. С какой мифологией и феноменологией это связано? Поверхность воды таит под собой океанический мир. Только сейчас он размеренно всплывает из-под космического мира. Стремление к звездам постепенно сникает, а глубина океана приближается, высылая вперед своих гонцов - дельфинов. Согласно астрологической мифологии, мы входим в век Водолея - и ждем от этого века разрешения тупиковых проблем, с которыми столкнулись за последние тысячелетия.

Космос, стихия огня, конечно, сильнее воды - явления, случайного во Вселенной. Но на нашей планете последнее слово остается за водой.

Феномен глобализации, начавшись с открытия Америки, окончился в эру космических полетов, когда земной шар впервые предстал человеку с высоты. Полюса переместились, человек вдруг увидел это небо - внизу, в глубине, и вновь голубым. И вот тогда он, наверное, понял, что живет на жидкой планете.

Мне несимпатична мифологема, которую с удивительной настойчивостью вбивает в сознание россиян Александр Дугин: согласно его теории атлантических и континентальных цивилизаций, между ними существует изначальная вражда. Я бы причислил эту теорию к числу человеконенавистнических мифов (не все мифы, к счастью, таковы). Думаю, что континентальные и морские цивилизации дополняют друг друга и обеспечивают планетарную гармонию, чувство которой по мере глобализации неуклонно усиливается.

Но глобальные масштабы Мирового океана, занимающего на планете вдвое больше места, чем суша, не должны заслонять от нас малых вод, прежде всего рек, озер, мельчайших источников, родников и, наконец, дождей, несущих нам пресную воду - жизнь. Священный смысл воды в этом малом ее количестве или в союзе с небом подтверждается всей мифологической традицией, и прежде всего обрядом омовения - будь то погружение в воды Ганга, Иордана или в обычную крещенскую купель.

Как уже говорилось выше, города обычно возводились на берегах рек или морей. Промышленность ХIХ-ХХ веков отгородила воду от городов торговыми причалами, складами и фабриками. В большинстве современных городов, построенных на реках, доступность воды исчисляется крохотной долей береговой линии.

Мартин Хайдеггер заметил, что Рейн, перегороженный плотиной, утратил смысл Бога и стал простой рабочей лошадью в технической упряжи плотины. Но мы могли бы сегодня видеть в гигантских плотинах, перегородивших Днепр и Янцзы, нечто иное - прообраз архитектуры как божественного брака, вариант знаменитого римского фонтана. Это - новый миф, и мы, забыв о Плотине с большой буквы, поклонялись плотине, покуда не почувствовали, что Река, впадающая в океан, жалуется Отцу не на то, что ее обуздали, а на то, что сила ее отдана для превращения ее в стихию Огня. То был не брак, но адюльтер, человек обманул воду, не она ему нужна была, а огонь. Этот огонь и вознес в конечном счете человека на орбиту, с которой он взглянул в лицо Океана и на которой его вдруг осенила мысль о беде, что страшнее, чем Потоп, - беде самосожжения. Началась экологическая революция. Вслед за ней замаячила и новая революция - феминистская. Женщины наконец осознали, что тотальная победа - за ними. И вот приходит время вспомнить об Изиде. Египетские храмы глядят на Нил, а гордость камня воплощена в исходном мифе архитектуры - Вавилонской башне, рожденной совокуплением Тигра и Евфрата.

Санкт-Петербург подобен Нилу не только тем, что скован гранитом. Его ансамбли некогда выходили на реку, как и знаменитые храмы Египта. Священная Нева и священный Нил образовывали некий невидимый архитектурный резонанс. Будущее Санкт-Петербурга связано с возвращением города к Неве, сына к матери.

Вместе с тем настойчивое стремление к строительству башен - родимое пятно разного рода авторитарных структур - проявляется и там, где лучше было бы обойтись низким горизонтом. В Риге на берегах Даугавы выросли два небоскреба. Старый, попроще, - брусок; новый, поизящнее, - гладкий, голубой и криволинейный. Но и тот и другой свидетельствуют об отсутствии воображения. Рядом со шпилями соборов, истончающихся в небе, эти стереометрические объемы смотрятся как простой символ "мы не хуже". А надо бы быть иными. Балтийское море - какое-то особенно пресное и низкое - ждет встречи с песком и камнем, ласкает хвою сосновых дюн и совсем не рвется в облака. Американизация Балтики - проигрышный вариант в глобальной стратегии идентичностей. Все эти высотные консервные банки с чиновничьей начинкой остаются чем-то вроде тех же валяющихся в дюнах банок из-под шпрот и бутылок из-под пива. Сила и обаяние балтийского ландшафта не в башнях, - тут ведь облака плывут и так низко, - а в сокрытости в лесах, затерянности, в укромности. Выход из этой укромности к воде равнозначен стремлению к небу. Море, озеро, река, - то же небо, и потому единение с небом здесь единение с водой.

В Санкт-Петербурге высотное здание будет оскорблять же не только ландшафт, но и культуру, дух места, священного для россиян. На Неве уже есть достаточный символ огня - газовые горелки Ростральных колонн. Умножать этот символ трубами как символами газа значит вызывать в сознании метафору загрязнения атмосферы. Я мечтаю, чтобы раньше или позже исчезли из питерского ландшафта обезображивающие его трубы на Васильевском острове и телебашня на Петроградской стороне; надеюсь, что последняя исчезнет по мере распространения кабельного и спутникового телевидения. Что же до дымовых труб, то должны исчезнуть и они - на то и XXI век, век новой энергетики. Обычно прототипом Санкт-Петербурга считают Амстердам или Венецию. Венецию обожал Иосиф Бродский и посвятил ей не меньше слов, чем своему родному Питеру. Но Венеция - город, лишенный того стремительного потока, который являет собой Нева, и в амстердамских каналах тоже нет этой неукротимой энергии. Вот почему мне кажется нелепым противопоставлять ее напор какой-то другой (особенно - огненной) стихии.

Вознесшийся, как призрак, образ газпромовского небоскреба напоминает мне о судьбе плотины: это здание ведь не что иное, как новый храм огнепоклонников, почитателей огненной, газовой стихии, вторгающийся в брак Земли и Воды, Реки и Камня; гигантская труба, засоряющая и воду и небо. Каков мифологический смысл вторжения огненной стихии в этот священный брак, едва проснувшийся после столетней спячки? Сознают ли его инициаторы далекие горизонты осуществления своих планов и приходит ли им в голову вопрос, волновавший Фалеса и Гераклита, - о судьбе огня и воды в жизни города и мира?

Александр Раппапорт

Александр Раппапорт - доктор искусствоведения. Автор более 100 научных и публицистических трудов по теории архитектуры, дизайна и изобразительного искусства, в том числе книг "К пониманию архитектурной формы" (М., 2000) и "99 писем о живописи" (М., 2004). Живет в Латвии.

источник:
"ПРОЕКТ БАЛТИЯ"
№1 (1) 2007